Сильная Доля: зачем пели протестные песни и почему больше не делают этого

Современная фолк-музыка, помимо того, что уже окончательно отошла от своей изначальной дефиниции, едва ли ассоциируется с политическими высказываниями. Песни под акустическую гитару в основном считаются медиумом интровертов, площадкой для размышлений о духовном и романтическом, для воспоминаний и мечтаний. Тем не менее, современные фолк-песни (которых от их предтечи отличало одно парадоксальное и важное отличие — известный автор) начинали петь те, кто о личном думал в последнюю очередь. За акустические гитары бородатых и не очень людей научились браться такие певцы, как Вуди Гатри, Роберт Джонсон, Ледбелли — они были солью земли и голосом миллионов; хоть они и сами сочиняли песни, авторство их мог приписать себе любой, кто был частью того же народа.

Если смотреть по верхам, складывается впечатление, что тот, древний, народ, который сочинял дошедшие до нас фольклорные песни, совершенно не заботился о своем социальном положении. Чем не идиллия: народы славили прекрасных дам и королей, слагали триумфальные баллады о великих сражениях, чрезвычайно много думали о любви и иногда задавались тяжелыми вопросами о смерти и старости. При этом все угнетения, несправедливости и лишения, которые обрушивались на их головы испокон веков, казалось бы, оставались незамеченными. Это, конечно, далеко не так: фольклористские исследования находят старинные песни протеста, песни обездоленных, ущемленных и страдающих в большинстве стран. Причин, по которым эти песни легко забывались и обычно неизвестны широкому кругу людей, несколько. Первая — простая, человеческая: люди просто не настолько злопамятны, чтобы подолгу распевать гневные песни, да и прошлое всегда кажется не таким мрачным, когда смотришь на него издалека. Вторая — более специфическая: протестные песни всегда были посвящены конкретным событиям или историческим обстоятельствам, и когда эти обстоятельства забывались, следующее поколение певцов не придумывало новые мелодии, а пело измененные тексты поверх старых; так, не исключено, что песни, окончательно кристаллизовавшиеся и дошедшие до нас в виде гимнов славным королям изначально были мелодиями страдающих крестьян.

Протестная песня, как бы то ни было, не сводится к фольклорной песне (а многими исследователями и вовсе таковой не признается), а образует отдельную категорию. Хотя бы потому, что народной она перестала быть еще до Второй мировой: когда песни о тяжелой доле стали писать черные и белые блюзмены, когда авторы баллад перестали быть анонимными и ездили играть свои песни по стране, когда, наконец, начали выпускаться первые пластинки с песнями, на которых были напечатаны имена их авторов. Авторство открывает новую главу для протестных песен: они перестают быть неуслышанным бормотанием недовольных и обретают куда больший политический вес.

Хотя, если верить википедии, панк существовал еще с 1776 года: тогда группа Chumbawamba еще только начинала призывать к бунту пьяных футбольных фанатов

Еще одна важная перемена произошла с протестными песнями в 60-ые, когда мода на них достигла своего пика: они перестали быть выражением недовольства какой-то конкретной социальной группы. Первые авторские протестные песни были четко определены их происхождением: Молли Джексон пела о шахтерах, среди которых родилась и жила всю жизнь, Вуди Гатри посвятил значительную часть песен эпохе Пыльного Котла и великой депрессии, Джо Глейзер чуть ли не до 2006 года пел о профсоюзах и коммунистической партии. Чем дальше, тем больше у фолк-певцов становилось авторского, и тем меньше коммунального (собственно, по мере того как все группы потихоньку превращались в жителей мегаполисов, надобность в этом тоже отпадала).

Тетушка Молли Джексон, носящая гордое прозвище Pistol Packin’ Mama, помимо всех своих подвигов и чудесных песен оставила после себя еще и одно из самых исчерпывающих определений фолк-музыки (орфография и пунктуация авторские): “This is what a folk song realy is the folks composes there own songs about there own lifes an there home folks that live around them”

Тем не менее даже оторвавшиеся от своих фольклорных корней певцы чаще всего придерживались «народной» стороны в своей риторике и ратовали за то, что может понять простой человек. Отчасти поэтому большинство наиболее известных протестных песен попадают в категорию «за все хорошее и против всего плохого» — трудно найти человека, который не хотел бы, скажем, мира во всем мире или всеобщего братства. Подобные песни оказывают медвежью услугу в первую очередь тем самым простым людям, интересы которых они пытаются представлять — пустой, беззубый протест против абстрактного зла только создает ощущение довольства, ожидание всеобщего счастья, которое вот-вот обрушится на землю. Народные песни протеста и песни первых авторов баллад были куда лучшего мнения о тех жертвах несправедливости, которых они воспевали. Они не приукрашивали картины их страданий и не обещали волшебного избавления — врать было ни к чему, потому что каждый их слушатель знал то, о чем они поют, настолько же хорошо, насколько и сами певцы.

Фил Окс, без сомнения лучший из авторов протестных песен, как-то сказал, что «протестные песни — это те песни, которые настолько конкретны, что их нельзя заподозрить в пиздобольстве». Джон Леннон в майке «Working Class Hero», поющий «Imagine all the people living life in peace» — худший ночной кошмар Окса, антипод всего, что он пытался добиться. К своему творчеству Окс применял термин «singing journalism», и по идее этому меткому ярлыку должны бы соответствовать все протестные певцы, но, к сожалению, среди них есть лишь единицы, способные встать на одну ступень с Филом. У песен Окса были все те качества, в отсутствии которых обычно обвиняют современную журналистику: отличное знание истории, умная, злая сатира, понимание того, как работают политика, экономика и общество, наконец, жанровое разнообразие. Он с одинаковой уверенностью вскрывал конфликты как в истории, так и в современности и обращался чаще всего к пресловутому рабочему классу, не допуская, что эти конфликты могут быть ему неинтересны.

Машиной, убивающей фашистов, изначально была признана только акустическая гитара, но по мере развития музыки к протестному пению (и не только) присоединялось все больше жанров. Свои протестные песни под шум электрогитар были у каждого молодого поколения после 68-ого года. Одной из самых глубоко политизированных и революционных стала афроамериканская культура — голоса протеста здесь рифмовали под бит, пели под блюзовые аккорды, семплировали, играли на саксофонах и трубах, отбивали барабанными соло — только знай себе и слушай. Протестные настроения оставили след даже в традиционно гедонисткой и эскапистской электронной культуре (самый яркий пример — подпольная радикальная группировка Underground Resistance, много сделавшая для развития техно и при этом почти всецело посвятившая себя политической тематике).

В таком разветвленном, трансжанровом состоянии протестную песню застало движение Occupy. Несмотря на широкий выбор возможных форм музыкального протеста, с Occupy не ассоциируется никакое конкретное музыкальное течение, не говоря уже о конкретных песнях-гимнах. И дело даже не в том, что это движение настолько разношерстно, что его участники даже не смогут решить, сделать ли своим гимном ранние или поздние песни Sonic Youth. К Occupy Wall Street периодически заглядывают знаменитости, движение поддержала большая группа известных и хороших музыкантов. При этом самая популярная песня об Occupy Movement принадлежит Майли Сайрус, а среди оккупантов Уолл Стрит наибольшим успехом пользуется революционный краснобай Том Морелло.

By garryknight

Отсутствие своих гимнов у движения Occupy и видимое исчезновение хоть сколько-то значимых протестных песен из поля зрения не стоит воспринимать как упадок гражданственности. Функции протестных песен во многом сместились в другие области, так как, во-первых, появились более удобные и эффективные способы пропаганды информирования, а во-вторых, музыка перестала быть такой всеохватывающей и важной формой самовыражения, какой она была в 60-х (в том числе для участников движения Occupy куда более релевантны фотография, комедийные сериалы и мультфильмы и даже боди-арт). Если отсутствие протестных песен и свидетельствует о чем-то, так это о потере веры в лозунг «красота спасет мир». В том, что участники движения Occupy с одинаковой охотой слушают Майли Сайрус, Тома Морелло, Джеффа Мангума и легенду протестного движения Пита Сигера, выразилась победа даже не ленноновской модели протестной песни, а просто безразличие к ней. В твиттере и фейсбуке появится вся нужная информация; Славой Жижек приедет на баррикады и обоснует, почему нужно ненавидеть капиталистов; Южный Парк пошутит про все это и даст отдохновение уставшей от протеста душе. А песни — что песни, их и так полно.

Однако протестные песни незаметно для тех, кто их пел и слушал, придавали социальным катастрофам и триумфам то, что сегодня им не могут дать ни твиттер, ни Славой Жижек, ни Южный Парк: они создавали достойную память о них. Перефразируя группу Love, «the news today will be the songs for tomorrow»: пожухшие, забытые всеми, кроме историков и игроков «Что? Где? Когда?», заголовки газет продолжают иметь смысл только в песнях, посвященных им, и именно через них лучше всего выполняют свой долг перед «завтра» — напоминают ему о прошлом, чтобы оно не повторилось.

Author