Товарищ Сталин, всё идет по плану: немного о русской протестной песне

«А что же наши соотечественники? — спросит пытливый читатель, — Неужели в стране, в которой бунтарский дух так и веет в воздухе, в области протестной песни и сказать-то нечего?». Говорить действительно трудно, но мы всё же попробуем.

Дело в том, что на годы, когда протестной песне как жанру следовало бы появиться, у нас в стране пришёлся неподдельный революционный ажиотаж. Всё то, против чего можно было высказаться по итогам первых двадцати лет века, и без того обличалось из каждого репродуктора. Капитализм угнетает, империализм развращает, а в идеальном мире зла не будет. Революционные песни быстро стали объектом массовой культуры и кремлёвской пропаганды — то есть, ровно тем, чему искренний протест только и может быть противопоставлен. А на злобу дня… Ну, не класть же на музыку «Прозаседавшихся» Маяковского?

Когда темы для протестного искусства вновь появились, каналы для его распространения оказались полностью перекрыты: мы живём, под собою не чуя страны, наши речи за десять шагов не слышны. Мало кого мог вдохновить пример Мандельштама, сгноённого за одну-единственную эпиграмму. Тем не менее, к началу пятидесятых в лагерях сложилась достаточно самобытная песенная культура.

Колымские рассказы

То, что позже начали называть «блатной песней», изначально было как раз противопоставлено самой культуре «блатных» — т.е. осуждённых за настоящие преступления, не по политическим статьям. Начало блатняку положили политзаключённые — обычные гражданские люди, часто интеллигенты и представители элиты, попавшие под каток, как правило, даже без мандельштамовской ярой оппозиционности. Как и их западные коллеги (в области музыки), они писали песни предельной простоты и складности — во-первых, чтобы посыл был ясен любому зэку и сочувствующему, во-вторых, чтобы стихи легко запоминались, и могли передаваться из уст в уста. Образцовый пример такой песни — «Товарищ Сталин, вы большой учёный» Юза Алешковского; французская галеристка еврейско-бессарабского происхождения Дина Верни, посетив СССР в оттепельные годы, выучила эту песню наизусть (говорят, записи стихов у неё отобрали на границе), чтобы через пятнадцать лет выпустить её в числе прочих на своём единственном альбоме.

Живите тыщу лет, товарищ Сталин!

И как бы трудно не было бы мне,

Я знаю, будет больше чугуна и стали

На душу населения в стране!

На этой стадии стал очевидным водораздел русской публицистической песни, актуальный и по сей день: на условные «песни красноармейцев» и условные «песни политзаключённых». «Красноармейцы» протестуют против того, против чего можно протестовать, против чего готовы высказаться все. «Политзаключённые» говорят остро и злободневно, но паталогически не верят в то, что что-то можно изменить. «Красноармейцев» показывают по телевизору, расхватывают на цитаты и снимают в кино. «Политзаключённых» отправляют в сумасшедший дом, запрещают или, в лучшем случае, ругают то ли за нецензурную лексику, то ли за беспросветную картину мира.

Типичными «красноармейцами» стали шестидесятники во главе с Булатом Окуджавой (за неимением лучшего — советский Боб Дилан, Фил Окс и Аллен Гинзберг в одном лице). Он стал автором песенного воплощения концепции «поэзии с фигой в кармане» — жизнерадостная картина мира и житейские темы as opposed to культ личности и пропагандистский пафос. В сущности, несмотря на своё остроумие и изворотливость, ни Окуджава, ни его последователи (Высоцкий, Галич) не прослыли выдающимися борцами за истину и бунтарями против системы.

На своём поле как подпольщики

Поделённые Горбачёвым надвое восьмидесятые явили стране двух её главных музыкальных «политзаключённых». Первый из них, Александр Башлачёв, стал автором настоящего гимна поколения – одного из самых ударных сочинений русского песенного искусства.

Век жуем матюги с молитвами.

Век живем, хоть шары нам выколи.

Спим да пьем сутками и литрами.

И не поем. Петь уже отвыкли.

Долго ждем. Все ходили грязные,

От того сделались похожие,

А под дождем оказались разные.

Большинство-то честные, хорошие.

И пусть разбит батюшка Царь-колокол,

Мы пришли с черными гитарами.

Ведь биг-бит, блюз и рок-н-ролл

Околдовали нас первыми ударами.

И в груди искры электричества.

Шапки в снег — и рваните звонче.

Рок-н-ролл — славное язычество.

Я люблю время колокольчиков.

Во «Времени колокольчиков» СашБаш своей витиеватой публицистикой чётко сформулировал распространённое (и по сей день) настроение: чёрт бы с ней, с национальной идеей и большой духовностью — и так всё уже потеряно («плётки нет, сёдла разворованы»); давайте лучше в узком кругу построим новую крепкую культуру. И правда, казалось бы: запрягай, поехали!

Однако по законам жанра «политзаключённых» этот маленький (но величественный) бунт оказался обречён на практическое поражение — и во многом этому поражению посвящён. Лично Башлачёв совсем не был «Председателем Земного Шара», и, видимо, не пошёл бы никогда не то что на баррикады, но и на выборы. Что не отменяет, впрочем, его особого места в русском роке — пожалуй, со своими звонарями, берёзами и дымом коромыслом он гораздо больше остальных состоялся как поэт.

В здоровом государстве будет здравый покой

Вторым бунтарём-метафизиком, разразившимся в восьмидесятых, стал Егор Летов, чей круг почитателей простирается от пьяных школьников до серьёзных интеллектуалов и от офисных работников до любителей психоактивных веществ (впрочем, современность показывает, что все эти статусы легко совмещаются). В своей самой расхожей, петой-перепетой всеми на свете умельцами, набившей кулаки на оскоминах песне, он чётче некуда сформулировал магистральную позицию русского бунтаря.

Один лишь дедушка Ленин хороший был вождь,

А все другие, остальные — такое дерьмо,

А все другие враги и такие мудаки,

Над родною над отчизной бесноватый снег шёл.

Я купил журнал «Корея» там тоже хорошо,

Там товарищ Ким Ир Сен, там тоже что у нас,

Я уверен что у них тоже самое, и всё идёт по плану.

А при коммунизме все будет заебись,

Он наступит скоро, надо только подождать,

Там всё будет бесплатно, там всё будет в кайф,

Там, наверное, вообще не надо будет умирать,

Я проснулся среди ночи и понял, что всё идёт по плану.

Позиция такая: злая, трагичная ирония и сарказм: мы всё равно знаем, что, сколько изменений не декларируется, жизнь останется такой же. Лихой фонарь ожидания мотается, но всё равно ничего не дождёшься. Однако, при всей безысходности не протестовать тоже невозможно. В другой своей выдающейся песне Летов десятки раз повторял: я всегда буду против, я всегда буду против, я всегда буду против. Тут же, впрочем, констатируя: «А кто не обломался, тем ещё предстоит».

В своём протестном искусстве Летов всегда был чуть глубже, чем это была способна воспринять аудитория. Когда под НБП-шными флагами «Гражданская оборона» с высшей степенью сарказма исполняла «И вновь продолжается бой» — за Летовым на годы увязалась восторженная толпа зигующих (они же всегда воспринимали загробную фразу «Вижу, поднимается с колен моя родина» как национал-патриотический гимн). Окончательное закрепление за Летовым статуса самой непонятой фигуры русского рока случилось за несколько месяцев до его смерти, когда на Манежной площади можно было видеть предвыборные растяжки правящей партии со слоганом «Всё идёт по плану». Потом ещё с подачи «Нашего радио» (на котором Летова нельзя было услышать вообще никогда) песню исполнял симфонический оркестр. Всё. Подмена понятий успешно завершена, весь протест шиворот-навыворот.

Подними руку выше, двуногий

Как задумаешься о бунтарях двухтысячных, сразу хватаешься за голову. Настоящее карнавальное (Навальное) шествие: Андрей Вадимович Макаревич сначала поёт сатирическую песню «Не повод для слёз», потом обнимается с обоими президентами, потом вдруг опять начинает бунтовать; Сергей Шнуров и Noize MC публично полемизируют насчёт Химкинского леса; своё веское слово на политические темы находится и у совести нации, Кати Гордон.

Современные протестные настроения для большинства музыкантов (в том числе, хороших) — повод для финта ушами, постмодернистского высказывания, при котором настоящая позиция автора настолько глубоко зарыта в противоречивые высказывания, что начинаешь сомневаться в том, что она на самом деле есть. Когда же позиция всё-таки высказывается, она тонет в шуме и/или вызывает всё то же недоумение.

В этих парадоксальных условиях нашлась только старая песня о главном, на сто процентов оказавшаяся актуальной: очевидно, преобладающим ощущением до сих пор остаётся некомфортный замкнутый круг, невозможность не только что-то изменить и чего-то добиться, но и сделать какие-то потуги к этому.

P.S.: Кирпичи — Против коррупции и нанотехнологий

Author