Прочтите это немедленно: “Жизнь способ употребления” Жоржа Перека

В новой рубрике мы будем рассказывать о малоизвестных среди русских читателей книгах, достойных скорейшего прочтения. Буквально: идите в книжный прямо сейчас. Сегодня – за томом вот этого симпатичного бородача.

AVT_Georges-Perec_2570

Француженка Жанна Кальман родилась в 1875 году – а умерла в 1997, став старейшим верифицированным долгожителем в истории. Она не только единственная достигла 120-летнего возраста (столько отпускает человеку Библия), но и прожила эти годы интересно – видела живого Ван Гога, в 114 лет снялась в кино, или вот обхитрила одного адвоката – когда ей было 90, предприимчивый Франсуа Раффре подписался ежемесячно выплачивать Кальман 2500 франков в качестве оплаты за её квартиру, которая должна была отойти Раффре после смерти Кальман. Спустя 30 лет, когда умер сам Раффре, Кальман была ещё жива. А ещё Кальман никогда не работала – только представьте, 122 года без работы!
Саксофонист и бэнд-лидер Билли Типтон прожил интересную жизнь – имел кое-какие успехи в музыке, записывал альбомы, был пять раз женат и воспитывал троих сыновей. Однако во всём этом скрывался подвох, о котором не подозревали даже близкие люди: Типтон был вовсе не Билли, а вполне себе Дороти Люсилль – это один из хрестоматийных примеров трансгендерности в современном мире.
Белоэмигрант Борис Скосырев был поистине выдащимся авантюристом: обставил всё так, чтобы так и не стать знаменитостью. В 1934 году (а его к тому моменту уже прилично помотало) он две недели был единственным в истории единоличным руководителем Андорры – её самоппровозглашённым королём. Ну как, самопровозглашённым – Скосырева утвердил в качестве правителя андоррский Генеральный совет; чёрт его знает, имели ли право его арестовывать испанские жандармы (в количестве пяти человек). Дальнейшие обстоятельства жизни короля Бориса I известны только с его слов (источник не самый достоверный) – вроде бы он воевал за немцев во Второй мировой, провёл несколько лет в ГУЛАГе и в 50-ых поселился в ФРГ, где благополучно дожил аж до 1989 года.
Слепой юноша-скрипач Василий Ерошенко выучил эсперанто в дни, когда искусственный язык был моднейшим из моднейших явлений. Благодаря эсперанто молодой талант сначала обучился всему на свете в Лондоне, а потом, вдохновлённый восточной культурой, поселился в Японии, где стал культовой личностью – как музыкант, педагог и сказочник. Позже он переехал в СССР, где стал пропагандистом образования для слепых, путешественником и автором туркменского варианта шрифта Брайля.

This slideshow requires JavaScript.

Потенциальные персонажи Перека

 

Почти вся семья писателя Жоржа Перека погибла в годы Второй Мировой – фронт да концлагеря. Сам Перек прожил всего 45 лет, и занимался почти исключительно литературой – вертелся в модных кругах, входил в популярную группу OULIPO (“Цех потенциальной литературы”), писал киносценарии, занимался презабавными экспериментами – к примеру, сочинил роман-липограмму “Исчезание”, в котором отсутствует самая распространённая буква французского языка – “е”. Вот и весь сюжет.
История культуры ХХ века поставила на жизни и творчестве Перека постыдный штамп “одного из”. Ну мало ли их было, действительно, умников с щеголеватыми бородками, курящих одну за другой, лениво прохаживающихся по модным салонам, ставящих во главу угла стиль, а ещё выше – всепобеждающий Концепт, которому рукоплещет богемный круг почитателей.
А ещё у нашего современника всё каталогизировано – и в уже заполненные строчки совсем не влезают новые записи. Послушайте, зачем нам ещё один Кортасар? Ещё один Роб-Грийе? Ещё один Набоков? Ещё один Борхес? (Мы и первых-то, бывает, не очень: слишком холёные, слишком концептуальные, слишком безжизненные.)
Перек – как раз эталонный ещё один “один из” – лишён шансов, как сундук с чьими-то письмами и тряпками, запрятанный в труднодоступном месте в доме под слом. Однако если кого угораздит открыть-таки этот сундук, то никакой wrecking ball не разрушит этого дома.

This slideshow requires JavaScript.

С обложками “романам” Перека повезло

Жанна Кальман, Билли Типтон, Борис Скосырев, Василий Ерошенко (а ещё Лев Термен, Юкио Мисима, Зиновий Пешков, Рене Генон, Вернер Херцог и другие, чьи биографии непозволительно перегрузили бы текст) – этих людей объединяет то, что их броские, экстраординарные, не укладывающиеся в голове биографии вполне мог выдумать Жорж Перек. Его главный роман “Жизнь способ употребления” представляет собой сплетение таких маловероятных судеб: судеб гениев, авантюристов, мечтателей – и неудачников.
Вся история творчества Перека – путь самоограничений. Кроме романа без буквы “e”, Перек написал и роман, в котором кроме неё гласных букв нет вообще; ещё был nouveau roman “Вещи” – почти целиком состоящий из описания предметов; был “Человек, который спит” – роман и фильм, фундаментом которых служит монолог от второго (sic!) лица, приравнивающий героя к читателю и наоборот (это задолго до того, как на том же трюке построил свой текст Итало Кальвино).
Замысел “Жизни…” Перек разработал при помощи целой сети самоограничений. Сначала появился жилой дом о ста комнатах, каждую из которых писатель должен пройти по принципу шахматной задачи “о ходе коня” – по заранее прописанной траектории. Затем – по особой системе, через составление таблиц и списков, были созданы персонажи, расселённые по комнатам. В центр повествования ставится могучий образ пазла как структуры, которая сама по себе замкнута и целостна, но при этом каждая её деталь значима сама по себе. Целое манифестирует часть, часть манифестирует целое.
Ну и главный финт ушами: действие романа заморожено. Omniscient narrator прохаживается по комнатам с застывшими персонажами и рассказывает о том, чем они занимались всю свою предыдущую жизнь, что происходило с их предками и соседями, что за история стоит за вон той картиной и что это за красавец на фотографии. Повествование “Жизни способа употребления” охватывает 150 лет, на страницах мелькает добрая тысяча персонажей, переживающих все возможные и невозможные события – но формальное действие так и не сдвигается с места с первой до последней строчки.
На читателя валятся биографии, документы, подробные описания каждого стола, стула и канделябра; газетные вырезки и рекламные вывески; математические задачи и телепередачи; человеческие трагедии и поиски утраченного времени.
Вымышленный дом находится на вымышленной улице Симон-Крюбелье; но, во-первых, у неё есть точные географические координаты (Париж, XVII округ), а во-вторых, своя история есть и у купцов Симона и Крюбелье, в честь которых улицу назвали.

Фильм “Человек, который спит”, с которого многие начинают знакомство с Переком. Главный герой фильма и одновременного романа – герой и “Жизни…” тоже.
На этом месте читатели условно делятся на “формалистов” и “реалистов”. Формалисты – ценители тонких концептов – оценивающе цокают языком: автор жжёт, пиши ещё. Реалисты – кто с укором, а кто и с кулаками – сетуют на отсутствие у Перека интереса собственно к самой человеческой жизни и постижению глубин бытия. Как сформулировал один публичный интеллектуал, “искусство закончилось, когда художник перестал разговаривать с Богом и начал разговаривать с концептами”.
И формалисты, и реалисты явно спешат с выводами.
Главный персонаж портретной галереи романа (или, как обозначал свой текст Перек, “романов”) – хитроумный рантье Персивал Бартлбут, решивший просадить унаследованное состояние экстравагантным образом. А именно – воздвигнуть себе памятник, от которого не останется никаких следов.
Бартлбут объездил весь мир, каждые две недели создавая по акварельному пейзажу живописного побережья – от Океании до Карского моря. Мастер своего дела Гаспар Винклер делал из картин Бартлбута пазлы, которые сам же Бартлбут собирал, вернувшись из своего двадцатилетнего круиза. Собранные пазлы по специальной технологии соединялись обратно в картины, которые отправляли в те места, где они были написаны – и там краску смывали с них при помощи специального раствора. Таким образом Бартлбут посвятил свою жизнь идеально завершённому, герметичному арт-проекту.
Второй по значимости герой книги – сосед Бартлбута и по совместительству его учитель по живописи, художник Вален. Он поставил перед собой похожую цель – написать картину, на которой он собирался изобразить в разрезе дом, в котором живёт, со всеми жителями, которые в нём когда-либо жили.
И Бартлбут, и Вален – пародии на самого Перека, и поступает он с ними в итоге достаточно жёстко и цинично: ни тому, ни другому не удаётся осуществить свои амбициозные замыслы.
В любом пазле то не достаёт какой-то детали, то вдруг затесается какая-то лишняя. Каждый гениальный master plan рушится, стоит попробовать применить его на практике. Все расчёты разбиваются о реальность, споткнувшись о неучтённый корешок, вылезший прямо из земли в минуте от финиша (хотя вчера его тут не было!). Скосырева всё равно арестовывают испанские жандармы, Ерошенко не удаётся убедить весь мир учить эсперанто, Билли Типтон так и остаётся женщиной, а Жанне Кальман не удаётся обмануть смерть.
“Жизнь способ употребления” – книга, перенаселённая такими жизнями-пазлами, которые невозможно собрать до конца. Актриса, прославившаяся в детстве, но ставшая совсем никудышной в зрелости. Археолог с шлимановскими амбициями, который так ничего и не откопал. Велосипедист, не осиливший “Тур де Франс”. Религиозное учение, поставившее своей целью набрать к 2017 году миллиард адептов. Старшеклассница, которая мечтает похудеть, но ежечасно ворует куриные ножки из холодильника.
Писатель-донкихот, которому взбрело в голову написать такую книгу.
Схема дома прилагается
Впрочем, даже если оставить за скобками противопоставление литературных концептов и постижения смысла жизни, толстенная “Жизнь способ употребления” – всё равно must read.
Хотя бы просто потому, что это увлекательная книга. Один из первых практиков постмодернистской беллетристики, Перек делает то, с чем потом завоюет популярность Милорад Павич – пишет роман-энциклопедию, огромный гипертекст, изобилующий внутренними перекличками и обоюдными отсылками.
Книга снабжена схемой дома, перечнем рассказывающихся в ней историй (которые вполне можно читать как отдельные рассказы) и алфавитным указателем персонажей, локаций и терминов. Последний, как ни странно, действительно полезен: забыв предысторию какого-то персонажа, читатель в любой момент может заглянуть в справочник и уточнить, что же он уже выяснил об этом человеке – а при желании и забежать вперёд. Таким образом удаётся обозревать весь пазл целиком.
Книга Перека – это и “роман-энциклопедия” в более традиционном смысле: см. “Евгений Онегин”. Его стоит прочитать в том числе и для того, чтобы понять, что такое Франция, что такое Европа, что такое ХХ век – и, наверное, что вообще такое человеческая жизнь, судьба и ход времени.
Улица Жоржа Перека
P. S. / NB: Вскоре после смерти Перека в его честь назвали парижскую улочку. Длина улицы – 34 метра, ширина – 4. Единственный дом, формально располагающийся на этой улице, носит почему-то номер 16 (хотя, конечно, никаких шестнадцати домов на ней нет) – и, вероятно, достался улице Жоржа Перека по ошибке, перепал от прилегающей rue Paul-Strauss.
На улицу Перека не выходит ни одна дверь, а часть этих 34 метров – лестница о 21 ступеньке. Улица как бы есть, а как бы и нету. Французская википедия замечает, что rue Georges-Perec “безусловно восхитила бы самого писателя”. Сомневаться не приходится, sans doute.

Author