Ной жив

Эта история случилась давным-давно. “В далекой-далекой галактике” так и хочется добавить по привычке, глядя на бегущие строки в прологе произведения, вкратце знакомящего нас с ветвями родословной Адама, вдобавок к клиповой нарезке кадров, живописующих разложение населяющего Землю народца.
Расклад неутешителен: праведник остался один, звать его Ноем (Кроу), тот самый, что внук Мафусаила (Хопкинс), и у него в наличии имеются вполне себе симпатичная брюнетка-жена Наама (Коннелли) плюс трое различной степени зрелости сыновей: Сим (Бут), Хам (Лерман) и Иафет (Кэрролл). Периодически старину Ноя мучают сомнения о смысле бытия, ну и терзают великолепные по своей красочности кошмары.
Кошмары, стоит сказать, вполне оправданы; планете грозит опасность, на этот раз весьма нешуточная: тут вам не случайно пролетающий мимо метеоритишко, а сам вездесущий Господь взялся за дело. Создатель подустал от людских грехов, и вот-вот уже готов пролить на сотворённую Собою твердь немыслимые галлоны небесных вод.
Праведнику Ною, впрочем, дана отсрочка: дабы построить Ковчег, отобрать каждой твари по паре и разобраться с семейными неурядицами, подыскав для каждого из наличествующих сыновей достойную спутницу жизни.
Поскольку в те далекие годы еще не умели добывать каучук, то и Ковчег получается не резиновый, что автоматически означает, что поместятся туда далеко не все, и одновременно провоцирует один из центральных драматургических конфликтов.
Еще один немаловажный конфликт состоит в том, что праведник Ной не желает потомства: для сына Сима он подбирает бесплодную девушку Илу (Уотсон), Иафет вроде как слишком мал для подобных забав, ну а Хаму же предстоит сдерживать свои пубертатные влечения и таить злобу против родного отца, что рано или поздно, безусловно, обернется трагедией.
Потом – Потоп; Корабль плывет, и где-то там на нём затаится колоритнейший антагонист Тубал-Каин (Уинстон), готовый, если что, подлить масла в костёр распрей, да и подпустить густой кровушки, отстаивая право человечества на самоопределение.
Оценивать ветхозаветный блокбастер Даррена Аронофски можно, разумеется, с двух сторон: этической и эстетической.
С точки зрения этики, данное произведение вряд ли выдержит напор критических стрел: перевирая все что возможно из книги “Бытие”, Аронофски действует с наглостью и невозмутимостью подлинного варвара; конечно же, все было не совсем так: согласно талмудам, сам Всевышний был вовсе даже не против продолжения Ноева рода, да и у сыновей к тому времени уже были супруги и вполне себе определенные жизненные перспективы на будущее, не говоря уж о массе различных несостыковок со священными текстами.
С точки же зрения эстетики, творение Аронофски не заслуживает ровным счетом никаких придирок: Потоп зрелищен, Рассел Кроу брутален, Дженнифер Коннелли обворожительна, страсти на экране – отчаянно шекспировские.
От “Ноя” веет милой старомодностью староголливудских “пеплумов” с их благим пафосом и величественной размашистостью, часто в ущерб историческим достоверностям – но, с другой стороны, поди разбери, где там в тех апокрифах правда, где вымысел.
Аронофски явно следует ницшеанским постулатам, о том что “Бог умер”, и поэтому, берясь за высокие темы, можно даже не выторговывать себе индульгенций.
Несколько забавляет в данной ситуации как раз другое: а именно путь режиссера, начавшийся с поисков Бога в числах и формулах малобюджетного и творчески амбициозного “Пи” и оканчивающийся теми же поисками, но в уже крупном, маститом и слегка “неповоротливом” полотне.
Возникает ощущение, что если бы Создателю вообще было бы дело до муравьиной возни у Него под ногами, то Он бы лишь пожал плечами и иронически усмехнулся в густую бороду: “Сын мой, сын мой, что ты наделал?”

Author