Ингерманландия: гид по творчеству Алексея Германа

Алексей Герман: самый недооценённый режиссёр мирового кино или самый переоценённый – отечественного? В нашем путеводителе – обзор художественного мира большого автора: герои, методы, стиль.

a4d348207e727c2041d9e50f1393aaef

Судьба против воли самого Германа сделала из него нового «дедушку русской пролонгации» (этот полушуточный титул перешел к нему от Марлена Хуциева, а теперь, очевидно, достанется Илье Хржановскому), но и вознаградила за многолетние мучения со съемками (сначала из-за цензурных сражений с Госкино, потом из-за безденежья), дав ему в итоге закончить все когда-либо начатое, и принеся ему звание непререкаемого и непобежденного классика, автора левиафанных масштабов, по сравнению с которым даже самые талантливые его современники порой кажутся «карликами или гипсовыми святыми».

Герои
Лазарев
«Проверка на дорогах», 1971
25df14d18f3f9b8782db9da262d8c904
Свой первый фильм Герман снял по повести отца — обласканного сталинской властью, но сумевшего сохранить известную самобытность писателя Юрия Германа. «Проверка на дорогах» по очевидным причинам пролежала на полке 14 лет, советские зрители увидели ее только в 1985 году. Бывший сержант Красной Армии Лазарев — первый из германовских «людей из Красной книги», тех, по одному взгляду которых ясно, что зверскую эпоху им не пережить; очевидная жертва сансары военного времени (в партизанском отряде он находит свою третью и, к счастью, последнюю ипостась), и человек, который, несмотря на это, не дает до конца угаснуть бледному огню своей совести.
Лопатин
«Двадцать дней без войны», 1976
b13291b4f4e2a509b0b46610b24ffd63
Военный журналист Лопатин, после Сталинградской битвы получивший отпуск, приезжает в Ташкент, чтобы хоть немного отдохнуть от войны — но она и здесь, конечно, всюду: в уличной грязи, в тесноте поездов, в разговорах, и даже на киностудии, где пытаются экранизировать его фронтовые очерки.Все бросаются к нему с вопросом «Как жить?» — если не произнося его вслух, то явно подразумевая. Повсюду жизнь вышла из пазов, и деться от этого никуда нельзя: сны Лопатина, зачастую почти беззвучные, уже полны только войной. Даже встретив близкую душу, он не может вытерпеть и двадцати дней отпуска, и снова отправляется на фронт, убегая от неправды и излишества эмоций, которое в тылу ему видится везде. Лучшая роль Юрия Никулина.
Лапшин
«Мой друг Иван Лапшин», 1984
e4eaee9f3b430d9eedd467e0b897c6c7
После «Двадцати дней без войны» Герман решил отказаться от «больших артистов» в главных ролях, начал приглашать много непрофессиональных актеров, стремясь будто создать свою собственную версию жизнеподобия — в «Хрусталеве» его идеи дойдут до апофеоза, превратив этот фильм в гулкий омут, населенный самыми разнообразными и жуткими чертями. Андрей Болтнев получил роль Ивана Лапшина — крепкого, цепкого, но уже надломленного внутри начальника уголовного розыска — именно за свой типаж. В интервью Антону Долину для книги о себе Герман говорит, что изначально на роль начальника унчанского угрозыска утвердили Юрия Кузнецова, на тот момент более сильного актера. Однако режиссер решил, что человека, которому суждено исчезнуть в 1937 году, гораздо лучше воплотит Болтнев. Сильно пивший, он скончался в 1994 году, не дожив до пятидесяти. Герман в том же интервью признавался: стоя у гроба Болтнева, он поразился тому, как верно в свое время выбрал ему роль. Теодор Адорно спрашивал, возможна ли поэзия после Освенцима. Вопроса о том, возможен ли сыщик-чеховский персонаж после тридцать седьмого года, не стоит даже задавать вслух.
Кленский
«Хрусталев, машину!»
da6a5de16b3435df5f410989297f6b22
Бравый великан-нейрохирург получился у Германа тоже из отцовского материала, только на этот раз не из его вымыслов (роман Германа-самого-старшего «Подполковник медицинской службы» дал Кленскому только род занятий), а прямо его из жизни. В конце сороковых годов в квартиру Германов пришел шведский журналист, которого писатель принял за провокатора из МГБ и спустил с лестницы. Этот эпизод в «Хрусталеве» становится переломным: после встречи со шведом (которого чекисты самого одурачили) почти всемогущий, упивающийся своей властью над домочадцами и подчиненными Кленский вынужден бежать, превратиться в «чижика в лодочке в генеральском чине». На гребень волны в этой лодочке не подняться, и зритель видит, как после крушения на берег выбрасывает уже совсем другого человека — к прежней жизни ему не вернуться. В роли Кленского должен был сниматься писатель Сергей Довлатов, прямой наследник чеховской традиции в литературе и сам хотевший быть похожим только на Чехова. Из этого не могло бы выйти ничего, кроме трагического мискаста: Кленский не Лапшин, с таким надломом до 1953 года ему было бы не дожить, куда уж, тем более, командовать шизофреническими толпами приспешников и домашних. Эпоха, способная в одночасье полностью высосать жизнь из самого витального героя, даже не убивая его, и есть настоящий заглавный персонаж «Хрусталёва».
Рассказчик
У Германа он часто равен скорее автору, чем главному герою — дальше всего эти два полюса повестования отстоят друг от друга в «Двадцати днях без войны», а ближе всего они находятся в «Хрусталеве».
c4cac0da79b27b11e5742f23f2409e25
Рассказчик впервые появляется в «Проверке на дорогах» — на первых минутах фильма неизвестная старушка вспоминает, как немцы залили керосином картошку, спрятанную жителями оккупированной деревни. «А как дальше нам жить, ему все равно было, как. Вот и сейчас, как начнут сны иногда сниться — и братишка, и сестренка, и подруга — страшно тяжело всё вспомнить», — говорит она, и замолкает: больше мы ее не услышим. Она, конечно, ненадежный повествователь в том смысле, что она не знает ни истории Лазарева, ни всех мытарств партизанского отряда Локоткова, но ее слова придают «Проверке…» дополнительное измерение.
0651bc3a6fc61c784b346cf2d953049c
В «Моем друге Иване Лапшине» у рассказчика-автора, которого мы видим всего несколько секунд и вне фокуса камеры, появляется как бы аватар — он сам, много лет назад.
146171c5c28fdadb2ca11872c36b24cf
«Это я. Мне девять лет», — представляется рассказчик, и уже (еще) ребенком просит позвать к телефону Клаву из весовой.
a438b446a925ee37c87ef181f7ca5167
Тот же прием применен и в «Хрусталеве», и опять нам не забывают представить этого короткостриженого мальчика. «Это я — тогда». В двух центральных произведениях германовской фильмографии как бы иллюстрируется фраза из трифоновского «Дома на набережной»: «Никого из этих мальчиков нет теперь на белом свете. Кто погиб на войне, кто умер от болезней, иные пропали безвестно. А некоторые, хотя и живут, превратились в других людей». Рассказчик в «Иване Лапшине», по сути, дает фильму название. Пусть Лапшин на самом деле друг его отца, соседа по коммуналке, но в воспоминании, вызванном фотографией оркестра из довоенного Унчанска, мальчик и начальник угрозыска и вправду, хотя бы на секунду, становятся товарищами — потому что только они двое способны смотреть на окружающий их мир чуть-чуть отстраненно, пусть и по разным причинам. Это напоминает о фантазиях бергмановского Александра, тоже жителя густонаселенной квартиры, где никто не был по-настоящему близок ему.
Время

Герои Германа живут в мире, где у человека нет права на одиночество. Лазареву из «Проверки на дорогах» не дают сосредоточиться на своих мыслях даже в сарае, куда его запирают партизаны: с ним без умолку болтает другой пойманный прислужник немцев, вертлявый парень (Николай Бурляев). Журналист Лопатин после грязи и ужасов фронта оказывается в жалком, заплеванном Ташкенте — набитый поезд, навязчивый попутчик-летчик, толпа на вокзале, толпа забивает коммуналку, отмечая Новый год; шумная и бестолковая толпа разыгрывает наверняка высушенные цензурой очерки на съемочной площадке; толпа пытается обрести боевой производственный дух на заводском митинге. Соседи Ивана Лапшина по коммуналке — отнюдь не худшие люди, но и среди них мало кто способен его понять. Генерал Кленский живет вроде бы в собственной квартире, но, кажется, и ему не счесть всей королевской гвардии, обитающей в ее коридорах, клозетах, чуланах, на антресолях и в шкафах.

This slideshow requires JavaScript.

В этом мире сложно найти тихий угол: как говорит актриса Адашова из «Моего друга Ивана Лапшина», на каждого человека здесь по оркестру. Играют они в основном марши, как бы подгоняя героев к действию — все равно какому, лишь бы никто сильно не рефлексировал (в чем у героев как раз есть необходимость).

This slideshow requires JavaScript.

Бывают, конечно, и аномалии: оркестрик (а не оркестр) в «Хрусталеве», наоборот, напоминает все больше о человеческом, а не о светлобудущном. Тем более что его дирижер даже не может махать палочкой не плача.

1ea86e7af7b35864ccbeb9f43b4b52c2
Метод
Нерасшифрованная реальность, вербатим (или искусное ему подражание) и тщательный внутрикадровый монтаж — вот составляющие любого германовского фильма. В первую очередь, конечно, это касается «Моего друга Ивана Лапшина» и «Хрусталева». В «Хрусталеве» ни один человек, встречающийся героям на улице, не случаен — и лишь после многих просмотров, когда смысл части сцен оказывается полностью понятен, тебя охватывает характерная для позднесталинского времени паранойя: решительно каждое существо, попавшее в кадр, играет какую-то роль в том, что генерал Кленский оказывается в воронке, расписанном рекламой «Советского шампанского». Даже в маргиналиях все «хвосты» подобраны: в начале фильма возле дома Кленского прохожий теряет часы марки Буре, ближе к концу фильма шофер генерала находит их, и таких деталей в «Хрусталеве» десятки.
Вербатимной речи много внимания уделяется впервые в «Двадцати днях без войны» — чего только стоит поразительный монолог летчика-капитана (Алексей Петренко):


Пожалуй, самое странное в германовских фильмах — его периодически прорывающийся наружу талант комедиографа. Безусловно, комедия у него выходит макабрическая, но ее эпизоды, наверное, могут поддержать интерес не очень искушенного зрителя к сложным кинопостроениям, какими являются поздние картины Германа. Грубо говоря, у Германа есть отличные гэги:



К фильмам Германа принято относиться с благоговейным ужасом, что, наверное, вполне соответствует германовскому статусу русского классика и его привычке все время с самой бескомпромиссной интонацией говорить о повседневном и вечном зле нашей жизни и о том, как историческая травма передается из поколения в поколение. В этом есть что-то невротичное: будто мы, зрители, не стремимся избавиться от пресловутой травмы. Возможно, в изучении германовского наследия нам не помешала бы некоторая отстраненность. Понимать и принимать кинематограф Германа, не боясь того, что он изображает – кажется, хороший путь к тому, чтобы нам как обществу перестать фатально ошибаться. Что для этого нужно делать? Правильно, смотреть фильмы Германа — снова и снова.

8534ce85e3429a26b161626737bfda22

Author