I’m a poet, I know it, hope I don’t blow it: история группы Felt

О британской группе Felt хочется рассказывать много и подробно, хотя бы потому, что ее создателем — эксцентриком и поэтом Лоуренсом — она и задумывалась не столько как группа, сколько как история о группе, в которой альбомы и песни становились новыми главами. По крайней мере, после выхода заключительного альбома Felt “Me and Monkey on the Moon” Лоуренс заявил, что воплотил в жизнь свой план выпустить 10 альбомов и 10 синглов за 10 лет, и теперь распускает группу. Никто никогда не узнает, был ли у Лоуренса такой план на самом деле (это такая же неотъемлемая часть загадки, как и его фамилия, до сих пор остающаяся скрытой), но развеивать иллюзию нет никакого желания.

Первая строчка самой известной песни Felt “Primitive Painters”, записанной совместно с группой Cocteau Twins, гласит «I just wish my life could be as strange as a conspiracy». Эта строчка — манифест Лоуренса, его самая большая мечта: по стопам своих любимых декадентов и «проклятых поэтов» он старался превратить свою жизнь в загадку, сделать из тривиального, по сути, занятия поп-музыкой нечто таинственное, опасное и захватывающее. И если с жизнью получилось не очень хорошо (в худшие годы Лоуренс докатился до того, что стал бездомным), то поп-музыка поддалась махинациям Лоуренса на ура: почти что каждая песня Felt — это короткометражная вариация на тему ссоры Рембо с Верленом, гимн жизни более странной, чем, и поэту, который в ней и царь и «всех ничтожней».

Из Felt, конечно же, ничего бы не вышло, если бы Лоуренс не был красив, как бог. В клипе на песню Primitive Painters Лоуренс (на случай, если это не очевидно, в шляпе) после первой минуты перестает делать вид, что он умеет играть на гитаре, и просто стоит у стенки и смотрит в небо:

Рассказывая о Felt, приходится так часто поминать Лоуренса, потому что он — главный протагонист этой истории, и вся музыка группы – будто бы эпическая поэма о нем, написанный безупречным слогом поток сознания. Поскольку это не самое простое сознание выражено не самыми очевидными средствами, уникальное настроение Felt улавливаешь не сразу, а складываешь из фрагментов, находя его отсветы в отдельных песнях и строчках. Лоуренсовская эстетика настолько неразрывно связана со всем творчеством Felt, что ее ищешь и находишь даже в инструментальных альбомах группы, к которым он не имел вообще никакого отношения.

Большинство песен Felt проходит где-то на границе бравады и самоуничижения, очарованности и разочарования (в мире или в себе), отвращения и вдохновения. Это противоречие, в котором каждая часть гармонично дополняет другую: персонажей своих стихов и самого себя Лоуренс в одной песне может вознести до небес и тут же уничтожить до основания; с одной стороны, в его текстах чуть ли не больше бахвальства, чем на среднем рэп-альбоме, с другой, оно всегда оттенено горьким осознанием тщеты.

Лирика Felt полна загадок и парадоксов, здесь на каждом шагу лежит какая-нибудь важная книга (от «Илиады» и «Книги Руфь» до «Видения» Йетса и «Одного лета в аду») или символ, но при этом она всегда говорит о близком и понятном, и не стесняется ставить рядом слова «abstract» и «jerk». Или так: в строчках Felt «And fever broke when the storms took hold / And morality was at an all time low / And you were staying up ’till dawn reading Crowley and Allan Poe» фамилии двух хмурых мистиков можно смело заменить на имя Лоуренса и смысл при этом не потеряется.

Одна из лучших песен Felt «All the People I Like Are Those That Are Dead», в которой из титульного утверждения и обращения к Господу на «ты» вытекает простая и очень лоуренсовская мораль «It’s better to be lost than to be found»:

В лучших традициях поющих британских поэтов, Лоуренсу в течении всей декады Felt невероятно везло с музыкантами. Своих Джонни Марров у него было двое: Морис Дибанк и Мартин Даффи. Дибанк был другом детства Лоуренса и отыграл с Felt первые пять лет, затем женился на испанке и уехал на материк, так и не дождавшись славы. Морис – классически обученный гитарист, который очень любил все то, что обычно любят классически обученные гитаристы: затяжные соло, абстрактные композиции, гитарные эффекты и фламенко. На музыке Felt все это (то ли под благотворным влиянием Лоуренса, то ли по собственному разумениию Дибанка) отразилось самым лучшим образом: размытый гитарный звук, которому остается всего пару шагов то ли до Durutti Column, то ли до Jesus and Mary Chain, и абстрактные мелодии подчеркивали мистификации и парадоксы Лоуренса, создавали для него туманный осенний мир, в котором вполне уместно петь о черных кораблях и называть песни «Элегантность единственного сна».

После ухода Дибанка из группы (неоднократно «воспетого» в песнях Felt), гитары отодвинулись в Felt на второй план, а место музыкального гения занял органист Мартин Даффи. Не очень понятно, как при таком уровне владения инструментом Даффи оказался в группе Felt (и еще менее понятно, что он в последствии делал в группе Primal Scream) — ему бы скорее пошло быть главой какого-нибудь джазового квартета, выпускающегося на лейбле ECM, или подмастерьем Брайна Ино. При первом прослушивании поздних альбомов Felt (в том числе и их однозначного шедевра «Forever Breathes the Lonely Word», с Даффи на обложке) складывается ощущение, что слушаешь две наслоившиеся друг на друга записи: на одной играет простецкий инди-поп с мелодиями и хуками, на другой – блестящее сольное выступление на органе Хаммонда. Примирять этот диссонанс до конца в случае с Felt совсем необязательно, потому что он просто-напросто работает: с приходом Даффи в Felt к красоте лирической и песенной прибавилась еще и красота чисто музыкальная, да и к тому же группа совершила путешествие назад во времени: из пост-панковых 80-х к 60-м Дилана и Velvet Undergound.

Hours Of Darkness Have Changed My Mind

Замена Дибанка на Даффи привнесла в звучание Felt самую ощутимую перемену за всю их историю: как и у многих других великих артистов, у Лоуренса есть несколько излюбленных ходов, которые он раз за разом применяет в большинстве песен, поэтому на первый взгляд они звучат довольно однообразно. Однако блеклость и единообразие Felt мнимые. Их песни требуют к себе большего внимания, их достоинства не выставлены напоказ, они, как и положено мистификациям, спрятаны под слоем тумана и мрака.

Голос Лоуренса и его манера пения – еще один важный элемент игры в анонимность, минимализм и загадочность. В традициях Дилана, Лу Рида и солиста группы Telivision, второго важного для Felt Верлена, Лоуренс будто бы все время поет одну ноту, при этом не выражая особых эмоций. В его интонации всегда есть насмешка, он даже не поет, а надменно проговаривает свои стихи. Благодаря видимой монотонности, в пении Лоуренса начинаешь ценить разнообразие, скрытое в едва заметных переменах интонации, в коронных «come on» и «hey», в придыханиях и паузах.

Комический элемент истории Felt заключается в абсурдном, донкихотовском походе за славой, которая всю жизнь составляла главный интерес Лоуренса. Быть самой яркой звездой, заполучить весь мир к своим ногам, подняться над серостью и обыденностью – этому посвящена каждая третья песня Felt, почти во всех своих немногочисленных интервью Лоуренс жалуется на то, что не понимает, как популярность могла обойти его стороной. При этом в бытность Felt он принимал решения, парадоксальным образом ведущие в противоположную сторону от славы и, кажется, искренне верил, что именно так ее и достигают. Например, несколько раз, когда синглы Felt подбирались к верхушкам чартов, и от Лоуренса, дабы закрепить успех, требовалось написать очередной хит, он играл в демократию и позволял группе во главе с Мартином Даффи выпускать инструментальные джазовые альбомы. Даже когда известность Felt в инди-кругах достигла достаточного масштаба, чтобы на их концерт в набитый под завязку клуб пришли представители мейджор-лейбла, Лоуренс умудрился всё испортить в своей очаровательной манере: именно в этот вечер он впервые попробовал кислоту, поэтому вышел на сцену и, не издавая ни звука, недоуменно смотрел в толпу, пока она не разошлась.

Хотя в своей следующей группе Denim Лоуренс учел ошибки прошлого и несколько скорректировал курс в сторону продажности, слава к нему так и не пришла. Когда он написал идеальную поп-песню и убийцу танцполов Summer Smash и отнес ее на мейджор-лейбл, ожидая долгожданных миллионов и известности, Принцесса Уэльская Диана попала в свой собственный саммер смэш, и поэтому лейбл решил не смущать нацию поп-магией Denim. Лоуренсу эта ситуация, похоже, доставила даже больше удовольствия, чем пресловутая верхушка чартов: на youtube есть фрагмент интервью, где он сидит в божественной меховой шапке и гордо говорит “We were unique in that way. We were banned because of something monumental was happening in history”.

Песня «How Spook Got Her Man», полу-гимн полу-жалоба о вечно ускользающей славе и необходимости прокладывать собственную дорогу несмотря на нее. «I was going to be like royalty / I was going to come to the throne / I was going to be a personality / I was going to be so well known / what went wrong I don’t know»:

Еще во время расцвета Дилана стало ясно, что в новое время поэзия переберется из книг и литературных журналов в популярную музыку. При этом, за время, прошедшее от Дилана до Felt, и от Felt до сегодняшнего дня, мало кто подходил к созданию поп-музыки с таким умом, талантом и серьезностью, как Лоуренс. Современникам, то мрачно качающимся под Joy Division, то угорающим на рейве до таких тонкостей, конечно, не было дела. Но, как бы жестоко это не звучало по отношению к мечтам Лоуренса, Felt такой расклад только пошел на пользу: они до сих пор остаются секретной (в английском языке для этого есть хорошее слово “clandestine”) группой, которую нужно не просто отыскать самому, а еще и приложить усилия, чтобы ее полюбить. Невозможно представить себе, чтобы песни Felt когда-нибудь вдруг стали общественно любимы или признаны значимыми для какой бы то ни было сцены, чтобы Лоуренса стали носить на руках и приглашать на бек-вокал к новым лучшим. Он, в общем-то, и не сделал ничего такого, чтобы понравиться всем: он просто написал много красивых песен, слушая которые безошибочно узнаешь автора и дивишься, что такие люди вообще есть на свете.

Author